Неточные совпадения
Заметив, что на следующий акт ложа ее осталась пустою, Вронский, возбуждая шиканье затихшего при звуках каватины
театра,
вышел из партера и поехал домой.
— Вот неразлучные, — прибавил Яшвин, насмешливо глядя на двух офицеров, которые
выходили в это время
из комнаты. И он сел подле Вронского, согнув острыми углами свои слишком длинные по высоте стульев стегна и голени в узких рейтузах. — Что ж ты вчера не заехал в красненский
театр? — Нумерова совсем недурна была. Где ты был?
Княгиня Бетси, не дождавшись конца последнего акта, уехала
из театра. Только что успела она войти в свою уборную, обсыпать свое длинное бледное лицо пудрой, стереть ее, оправиться и приказать чай в большой гостиной, как уж одна за другою стали подъезжать кареты к ее огромному дому на Большой Морской. Гости
выходили на широкий подъезд, и тучный швейцар, читающий по утрам, для назидания прохожих, за стеклянною дверью газеты, беззвучно отворял эту огромную дверь, пропуская мимо себя приезжавших.
Пили чай со сливками, с сухарями и, легко переходя с темы на тему, говорили о книгах,
театре, общих знакомых. Никонова сообщила: Любаша переведена
из больницы в камеру, ожидает, что ее скоро
вышлют. Самгин заметил: о партийцах, о революционной работе она говорит сдержанно, неохотно.
Но наконец, когда муж, с запахом табаку на своих густых усах, вернулся в ложу и покровительственно-презрительно взглянул на Нехлюдова, как-будто не узнавая его, Нехлюдов, не дав затвориться двери,
вышел в коридор и, найдя свое пальто, ушел
из театра.
Вдруг
из толпы студентов
вышел старый сторож при анатомическом
театре, знаменитый Волков, нередко помогавший студентам препарировать, что он делал замечательно умело.
Марья Алексевна знала, что говорилось в
театре, но еще не знала, что
выходило из этого разговора.
На дворе виднелось длинное бревенчатое здание с стеклянной крышей, — не то оранжерея, не то фотография или
театр; тенистый садик
из лип, черемух, акаций и сиреней
выходил прямо к Узловке, где мелькали и «китайские беседки в русском вкусе», и цветочные клумбы, и зеркальный шар, и даже небольшой фонтан с русалкой
из белого мрамора.
Она смотрела на
театр как на профессию, к которой долго готовилась в Париже, и надеялась, что
из нее все-таки
выйдет полезная исполнительница.
Первый любовник Трусов был уже актером в платном
театре из крепостных господ Ульяниных,
из крепостных
вышел и первый комик Соколов, позднее «полезность» московского Малого
театра.
Вся картина этого суда, скудная публика, полиция, молодые адвокаты, с которыми я
выходил из заседания, их разговоры и даже шутки, мало подходившие к такому трагическому моменту, — все это еще сохранилось в памяти в красках и образах. И весь пустой, казарменный Версаль, где тогда палата заседала в бывшем придворном
театре времен Людовиков.
Никаких лекций или даже просто бесед на общие темы театрального искусства никто
из них не держал. Преподавание было исключительно практическое. Но при огромных пробелах программы —
из Консерватории даже и те, кто получал при выходе первые награды (prix), могли
выходить весьма невежественными по всему, чего не касалась драматическая литература и история
театра или эстетика.
Как он переделывал пьесы, которые ему приносили начинающие или малоизвестные авторы, он рассказывал в печати. Из-за такого сотрудничества у него
вышла история с Эмилем Жирарденом — из-за пьесы"Мученье женщины". Жирарден уличил его в слишком широком присвоении себе его добра. Он не пренебрегал — как и его соперник Сарду — ничьим чужим добром, когда видел, что
из идеи или сильных положений можно что-нибудь создать ценное. Но его
театр все-таки состоял
из вещей, им самим задуманных и написанных целиком.
Обстановка самая заурядная, в старых декорациях, с старой бутафорией. Из-за всякого костюма
выходила переписка с конторой, что и до сих пор еще не вывелось на казенных сценах. Чиновничьи порядки царили безусловно. На прессу по отделу
театра надет был специальный намордник в виде особой цензуры при ведомстве императорского двора.
Останься он только писателем с тех самых годов, когда он работал у меня в «Библиотеке»,
из него не
вышло бы ни Тэна, ни даже Брандеса, но он выработал бы
из себя одного
из самых разносторонних и живых «эссеистов» по беллетристике,
театру, искусству.
После смерти Лядовой опереточной примадонной была Кронеберг,
из второстепенных актрис Московского Малого
театра,
из которой
вышла великолепная"Прекрасная Елена". У ней оказалось приятное mezzo-сопрано, эффектность, пластика и прекрасная сценичная наружность. Петербург так ею увлекался, что даже строгие музыкальные критики, вроде Владимира Стасова, ходили ее смотреть и слушать и писали о ней серьезные статьи.
Эта травля вызвала один пикантный эпизод
из моей тогдашней еще холостой жизни. Я получил французскую записку от какой-то анонимной дамы, которая просила меня приехать в маскарад Большого
театра. Она была заинтересована тем, что меня так травят эти два петербургских. остроумца. Но она назвала их первыми слогами их фамилий, и по-французски это
выходило так:"Bou et les Sou". Но намерение ее было поиграть над этими слогами, чтобы вызвать во мне представление о Ьоие, то есть грязи, и о sou, то есть медном гроше.
— Потому что не люблю вас! Однако, мне пора! Я еду в
театр и обещалась заехать за Гиршфельдами. Прощайте, князь! — кивнула она ему головой и медленно
вышла из гостиной.
Habitues
театра — несколько московских молодых коммерсантов-богачей, с Николаем Егоровичем Эдельштейном во главе, явились в директорскую ложу, где в этот вечер, вместе с Анной Аркадьевной, сидела и вновь ангажированная артистка, и представились последней.
Из этой же ложи положительно не
выходил в конец растаявший перед Александров Яковлевной Моисей Соломонович Шмуль. Его плотоядное, типичное лицо даже как-то особенно лоснилось от восторга одного созерцания «божественной».
Из затворничества студентской жизни, в продолжение которой он
выходил в мир страстей и столкновений только в райке московского
театра, он
вышел в жизнь тихо, в серенький осенний день; его встретила жизнь подавляющей нуждой, все казалось ему неприязненным, чуждым, и молодой кандидат приучался более и более находить всю отраду и все успокоение в мире мечтаний, в который он убегал от людей и от обстоятельств.
Все эти насмешки и глумления доходили, разумеется, и до Вихрова, и он в душе страдал от них, но, по наружности, сохранял совершенно спокойный вид и, нечего греха таить, бесконечно утешался мыслью, что он, наконец, будет играть в настоящем
театре,
выйдет из настоящим образом устроенных декораций, и суфлер будет сидеть в будке перед ним, а не сбоку станет суфлировать из-за декораций.
В Париже отличная груша дюшес стоит десять су, а в Красном Холму ее ни за какие деньги не укупишь. В Париже бутылка прекраснейшего ПонтИ-КанИ стоит шесть франков, а в Красном Холму за Зызыкинскую отраву надо заплатить три рубля. И так далее, без конца. И все это не только не
выходит из пределов Краснохолмских идеалов, но и вполне подтверждает оные. Даже
театры найдутся такие, которые по горло уконтентуют самого требовательного Краснохолмского обывателя.
— Он
вышел от нее, приехав к ней
из театра… Я видел его в
театре и не мог ошибиться… Это он… Исполняя поручение светлейшего, я привез его прямо сюда… Вы разве не знаете, что светлейший пригрозил ему, что если он еще раз будет у ней, он его на ней женит, а мне поручил следить за ним… Молодой князь, казалось, образумился и, боясь исполнения угрозы, оборвал связь… Но сегодня, видимо, не выдержал и, получив от нее записку, помчался… а я за ним… Прождал я, пока они там амурились, и захватил его… при выходе…
Увлеченный таинственностью приключения, молодой офицер не заметил, что при выходе его
из театра вышел и неотступно следивший за ним другой офицер и что другая большая шестиместная карета, запряженная четверкой лошадей, на довольно значительном расстоянии ехала следом за каретой, увозившей счастливого избранника красивой брюнетки.
Владимир Андреевич припомнил свое детство в Смоленске, в доме родственников светлейшего. Он был воспитанником-приемышем. Кто были его родители — он не знал. Затем он был отправлен в Москву в университетскую гимназию, откуда
вышел в военную службу в один
из армейских полков и прямо отправился на
театр войны с Турцией. Неожиданно, с месяц, с два тому назад, он был отозван
из своего полка и переведен в гвардию с командировкою в Петербург, в распоряжение светлейшего князя, генерал-фельдмаршала.
Прошло года четыре. Я только что
вышел из университета и не знал еще хорошенько, что мне начать с собою, в какую дверь стучаться: шлялся пока без дела. В один прекрасный вечер я в
театре встретил Майданова. Он успел жениться и поступить на службу; но я не нашел в нем перемены. Он так же ненужно восторгался и так же внезапно падал духом.
— Утешитель, — поддерживал его Жихарев. — Ты, Максимыч, направляй себя в цирк али в
театр,
из тебя должен
выйти хо-ороший паяц!
Я дал ему пачку программ и распрощался.
Вышел на подъезд, и вдруг
выходят из магазина два красавца-татарина, братья Кулахметьевы, парфюмеры, мои знакомые по
театру. Поздоровались. Рассказываю о бенефисе.
Это старинный барский дом на Троицкой улице, принадлежавший старому барину в полном смысле этого слова, Льву Ивановичу Горсткину, жившему со своей семьей в половине дома, выходившей в сад, а
театр выходил на улицу, и
выходили на улицу огромные окна квартиры Далматова, состоящей
из роскошного кабинета и спальни.
Леберка жила в то время со своими щенками в том самом темном подвальном коридоре
театра, на который
выходили двери комнаток, где жил В. Т. Островский и останавливались проезжие и проходящие актеры и куда
выходила и моя каютка с пустыми ящиками из-под вина, моя постель в первые дни после приезда в Тамбов.
— А Перун наш, — поторопился Казаков. — Потом Мосолов ставил «Крещение Руси, или Владимир Красное Солнышко». Декорации писать стали: Перуна сделали
из огромнейшего осокоря, вырубленного в парке, да тут у барина с барыней
вышла заворошка, она
из ревности потребовала закрыть
театр и распустить актеров.
На берегу Цны, как раз против омута, в старинном барском саду, тогда уже перешедшем к одному
из купцов-миллионеров, находился наш летний
театр. Около
театра, между фруктовыми деревьями, стоял обширный двухэтажный дом, окруженный террасами, куда
выходили комнаты, отведенные труппе. Женатые имели отдельные комнаты на верхнем этаже, холостые помещались по двое и по трое. Там же, рядом с квартирой семьи Григорьева, была и большая столовая, но обедали мы больше на широкой террасе, примыкавшей к столовой.
Вот я на Театральной площади, передо мной
вышла из кареты девушка, мелькнуло ее улыбающееся личико, розовое на ярком солнце, и затем она исчезла в двери Малого
театра…
Рассветало, когда мы с Андреевым-Бурлаком
вышли от А. А. Бренко. Народу на улицах было много. Несли освященные куличи и пасхи. По Тверской шел народ
из Кремля. Ни одного извозчика, ни одного экипажа: шли и по тротуарам и посреди улиц. Квартира Бурлака находилась при
театре в нижнем этаже, вход в нее был со двора.
Были еще два
театра — «Немчиновка» и «Секретаревка». Там играли кружки любителей. Много
из этих кружков
вышло хороших актеров,
театры эти сдавались внаймы на спектакль. И каждый кружок имел свою публику.
Молодые люди, как заметили некоторые
из публики, подошли друг к другу, сказали один другому несколько слов на ухо и затем быстро
вышли. Их поведение, хотя и обратившее на себя внимание лишь немногих, особенно показалось подозрительным бывшему в
театре любимцу императрицы Ивану Ивановичу Шувалову, знавшему обоих молодых людей. Он
вышел вслед за ними, и ему удалось догнать их в совершенно пустом, во время действия, коридоре
театра.
Тася молчит. Она сидит с закрытыми глазами. Ей не хочется
выходить из своего мирка. Перед ней все еще движутся живые люди с такими точно лицами, платьем, прическами, какие она видела в
театре лет больше восьми назад.
Занавес поднялся. Через десять минут
вышла бенефициантка.
Театр захлопал и закричал. После первого треска рукоплесканий, точно залпов ружейной пальбы, протянулись и возобновлялись новые аплодисменты. Капельмейстер подал
из оркестра корзины одну за другой. С каждым подношением рукоплескания крепчали. Актриса-любимица кланялась в тронутой позе, прижимала руки к груди, качала головой, потом взялась за платок и в волнении прослезилась.
Я бросился за кулисы… в партере меня остановил один любитель
театра; он кричал мне,
выходя из своего ряда: «А ведь Анета-то недурна была, как вам?
Из вестибюля
театра взволнованно
выходили актеры. К Кате подошла премьерша
театра, Борина-Струйская, с красивым и нервным лицом.
Должность у Козелкова была не мудреная:
выйти в двенадцать часов
из дому в департамент, там потереться около столов и рассказать пару скандалёзных анекдотов, от трех до пяти погранить мостовую на Невском, потом обедать в долг у Дюссо, потом в Михайловский
театр, потом… потом всюду, куда ни потянет Сережу, Сережку, Левушку, Петьку и прочих шалунов возрождающейся России.
Однажды я
вышел из кафе, когда не было еще семи часов, — я ожидал приятеля, чтобы идти вместе в
театр, но он не явился, прислав подозрительную записку, — известно, какого рода, — а один я не любил посещать
театр. Итак, это дело расстроилось. Я спустился к нижней аллее и прошел ее всю, а когда хотел повернуть к городу, навстречу мне попался старик в летнем пальто, котелке, с тросточкой, видимо, вышедший погулять, так как за его свободную руку держалась девочка лет пяти.
Выходя, однажды,
из театра, Дарья Николаевна вместе с Фимкой были стеснены толпой, и несмотря на одетые на них мужские костюмы, узнаны.
Они поладили на двадцати двух рублях с полтиной за все три платка. Пакет
вышел довольно объемистый, и Теркин сообразил, что лучше будет его оставить в трактире, куда он зайдет закусить
из цирюльни, а после
театра — поужинать и взять пакет у буфетчика.
Но Б. еще был в первой молодости; он перенес еще мало нищеты и горя; сверх того, он был прежде всего немец и стремился к своей цели упрямо, систематически, с совершенным сознанием сил своих и почти рассчитав заранее, что
из него
выйдет, — тогда как товарищу его было уже тридцать лет, тогда как уже он устал, утомился, потерял всякое терпение и выбился
из первых, здоровых сил своих, принужденный целые семь лет из-за куска хлеба бродяжничать по провинциальным
театрам и по оркестрам помещиков.
Артист
из драматического
театра, большой, давно признанный талант, изящный, умный и скромный человек и отличный чтец, учивший Ольгу Ивановну читать; певец
из оперы, добродушный толстяк, со вздохом уверявший Ольгу Ивановну, что она губит себя: если бы она не ленилась и взяла себя в руки, то
из нее
вышла бы замечательная певица; затем несколько художников и во главе их жанрист, анималист и пейзажист Рябовский, очень красивый белокурый молодой человек, лет двадцати пяти, имевший успех на выставках и продавший свою последнюю картину за пятьсот рублей; он поправлял Ольге Ивановне ее этюды и говорил, что
из нее, быть может,
выйдет толк; затем виолончелист, у которого инструмент плакал и который откровенно сознавался, что
из всех знакомых ему женщин умеет аккомпанировать одна только Ольга Ивановна; затем литератор, молодой, но уже известный, писавший повести, пьесы и рассказы.
Из театра выходит Негина.
Трагик сидит у стола, опустив голову на руки;
из театра выходит Нароков.
Из театра выходит Мигаев.
И всякий раз
выхожу я
из театра консервативным более, чем когда вхожу туда.